Суверенный 2025-й

Технологический суверенитет как основной принцип развития науки и технологий в разных странах мира с нами уже пять лет: первыми в теме отметились Китай («опора на собственные силы») и Германия (рамочная концепция «Технологический суверенитет для будущего») — ​еще в 2021 году; за ними к тренду подключились США (первый перечень критических и новых технологий, 2022), Европейский Союз («Стратегические технологии для Европы», 2024), Республика Корея (мастер-план по развитию критических и новых технологий, 2024) и пр.

2025 год в каком-то смысле стал для технологического суверенитета как концепции научно-­технологического развития переломным: с одной стороны, даже запоздавшие страны в том или ином виде признали, что новые/критические технологии — ​основа национальной безопасности, экономической и военной, и, шире, национального суверенитета.

С другой стороны, стало понятно: технологии, необходимые для экономической и военной безопасности, невозможно разработать внутри отдельно взятой страны: ни у кого нет ни нужного задела (людей, инфраструктур, интеллектуальной собственности и пр.), ни нужных денег. Даже у США (это, в частности, открытым текстом написано в новом стратегическом плане Государственного департамента на 2026−2030 годы).

Так что 2025 год прошел под знаком вопроса: где и как получить нужные технологии?

Наука на распутье
Лучше всего уровень организационного отчаяния в плане разработки/поиска новых технологий с рыночным потенциалом был виден в науке, точнее — ​в деятельности Национального научного фонда США и его попытках выстроить систему трансфера «из науки в жизнь».

В конце 2025 года департамент технологий, инноваций и партнерств анонсировал запуск новой линии финансирования — ​Tech Labs Initiative, — ​в рамках которой будут финансироваться «неконвенциональные» научно-­технологические команды: междисциплинарные коллективы, работающие над доводкой критических/новых технологий до приемлемого для рынка уровня (в идеале — ​до годных продуктов).

По замыслу, результатами Tech Labs Initiative должны стать:

• создание новых технологических платформ, способных обеспечить развитие целых отраслей; разработка новых технологий, способных трансформировать сектора/отрасли или создать новые (как это, например, произошло со сверхбольшими интегральными схемами, технологией полимеразной цепной реакции, светодиодами и пр.);
• результаты, выходящие за рамки научных статей/дата-сетов: коммерциализация/внедрение платформ в разных индустриях; конкретные результаты на разных уровнях готовых технологий; появление инновационных/стартап-­экосистем вокруг новых технологических платформ; подтвержденный интерес со стороны инвесторов и пр.;
• снижение рисков для частных инвесторов;
• ориентация технологий/команд на потребности рынка: партнерства с промышленностью, благотворительными фондами, НКО и др.

С чисто организационной точки зрения такая схема может [теоретически] а) обеспечить появление полноценных междисциплинарных команд (исследователи, инженеры, дизайнеры и пр.) и при этом позволить Национальному научному фонду б) отойти от привычной для американского инновационного сектора схемы с "технологическими консорциумами" доконкурентных исследований (слишком неопределенный технологический контекст, слишком острая конкуренция между компаниями big tech’а и пр.). Ну, и облегчить командам жизнь в плане отчетности, заменив традиционные статьи и чуть менее традиционные дата-сеты на прототипы, продажи и пр.

(В пару к программе Tech Labs была анонсирована программа технологической акселерации по приоритетным для страны направлениям/тематическим челленджам, но деталей по поводу тем, объемов финансирования, участников и пр. пока нет.)

[Конечно, есть ощущение, что эти инициативы навеяны китайской музыкой: в 2025 году в КНР министерство науки и технологий и Национальный научный фонд запустили новую программу финансирования научно-­исследовательских проектов с большим рыночным/трансформационным потенциалом (спецтрек для развития прорывных технологий в рамках национальной программы поддержки «ключевых R&D-проектов»); программа позиционируется как управленчески гибкая — ​в частности, в ней нет жесткой системы показателей и КПЭ для команд, а также традиционных требований к руководителям проектов (Хирш, статьи и пр.). До таких организационных высот американские коллеги, конечно, еще не дошли.]

Примерно к этим же научно-организационным высотам пытаются двигаться Великобритания (с 2024 года там работает Агентство прорывных инноваций ARIA) и Германия (экспериментировали с форматом «стартап-­студии» на уровне федерального агентства DATI, но свернули эксперимент без объяснения причин). Конечно, с точки зрения административного обеспечения поиска и поддержки нового в науке до Китая всем далеко.

Организационная паника во многом связана с тем, что в условиях научно-­технологического и рыночного огораживания все карты (и научно-­технологические бюджеты) уходят в руки промышленности: во‑первых, с точки зрения здравого смысла, именно промышленность должна определять перспективные платформы и продукты; во‑вторых, санкции, пошлины и торговые вой­ны последнего года наглядно продемонстрировали, что живая промышленность — ​это не роскошь, а средство сохранения пресловутого суверенитета.

Промышленность же, как обычно, не то чтобы готова инвестировать в принципиально новые технологии — ​если не считать попыток хоть к чему-то применить ИИ. Национальный научный фонд США пытается отрабатывать промышленные запросы и потребности; в частности, в 2025 году он запустил программу «Трансляция в практику» (Translation to Practice), призванную помочь исследователям приспособить имеющиеся у них решения к проблемам реального мира (потребителей, отраслей, государства) и последовательно работать с разными индустриями.

Если честно, единственная отрасль, сформировавшая (в лице государства, но тем не менее) заказ на новые/критические технологии и его отрабатывающая, — ​это национальная безопасность.

Прагматичная безопасность
Прагматичнее всех к вопросу механизмов и инструментов поиска новых технологий для армии подошли США: в начале 2026 года была опубликована новая стратегия национальной обороны, в которой — ​в отличие от предыдущей версии — ​практически отсутствует технологическая повестка (за исключением развития ядерных вооружений), зато наличествуют повестки промышленная и рыночная; заявлены цели развития и обновления ВПК, в первую очередь — ​с точки зрения наращивания производственных мощностей.

При этом (внезапно) основа для технологической трансформации военного сектора в США — ​это не стратегия нацбезопасности, а стратегия трансформации системы государственных закупок для военных нужд, принятая в 2025 году.

Проще говоря, американские коллеги заинтересованы не в многолетних НИОКР, результаты которых лягут на полку, а в том, чтобы максимально быстро и эффективно приобретать нужные технологические решения и конкретные оборонные продукты на коммерческом/условно-­гражданском рынке, — ​и трансформируют управление закупками под эту задачу, начиная с устранения института генерального подрядчика и заканчивая переобучением тех, кто занимается поиском и закупкой технологий/вооружений.

(В логике «ну хоть кто-то определился с приоритетами!» пытается работать с Минобороны США Национальный научный фонд: пилотные проекты в рамках упомянутой программы Translation to Practice реализуются в сотрудничестве с американской армией; в частности, в начале 2026 года был объявлен сбор проектных предложений в области «исследований, ориентированных на практические применения» в интересах ВМС США, в том числе в области интеллектуальных автономных систем (автономность, ИИ, беспилотные технологии), разработки ПО для различных применений, цифрового инжиниринга (оптимизация дизайна и пр.), гиперзвуковых технологий, технологий детекции/сбора данных [сенсоры] и пр.)

«Технологическая прагматика» в части поиска нужных технологий заметна и в новой стратегии национальной безопасности и развития оборонной промышленности Германии (Nationale Sicherheits- und Verteidigungsindustriestrategie, 2025): в документе прямо постулируется, что страна не может и не должна разрабатывать все новые технологии, нужные армии; соответственно, государство планирует вкладываться только в абсолютный must have: IT и коммуникации, критические для безопасности и военных применений; искусственный интеллект; кораблестроение; бронированная техника; сенсорные технологии; средства РЭБ; средства защиты (все).

Остальные важные для ВПК технологии и/или продукты: компонентная база для IT и коммуникаций; амуниция; беспилотные системы; ракеты и ПВО; автотранспорт (не бронированный); квантовые и космические технологии; авиация; стрелковое оружие и пр. — ​должны закупаться.

(В этом смысле технологический блок стратегии национальной безопасности куда прагматичнее свежей хайтек-­стратегии германского министерства науки, технологий и космоса, заявляющего, в частности, о планах развития квантовых технологий и технологий для микроэлектроники на фоне признания правительством необходимости строительства микроэлектронных производств чужими силами.)

В схожей логике планирует действовать и Великобритания (Defence Industrial Strategy, 2025):

• критические для национальной безопасности технологии (все виды и роды ядерных вооружений, криптография) должны контролироваться государством и быть полностью суверенными;
• «чувствительные» технологии/индустрии (авиа- и судостроение, беспилотные системы и пр.) должны быть национальными, но их дизайн, разработка, производство и обслуживание могут осуществляться британскими коммерческими структурами;
• для дефицитных технологий/продуктов (сталь, строительные технологии, материалы для энергетики, батареи, полупроводники, редкоземельные металлы) должны быть налажены надежные цепочки поставок; с этой целью будет реализована специализированная программа развития цепочек поставок для обороны (Defence Supply Chain Capability Programme).

Массовое обновление стратегий нацбезопасности и развития оборонных технологий в паре со стремительным ростом госинвестиций в оборону [предсказуемо] хорошо сказались на жизни отдельных технологических стартапов, работающих с оборонными технологиями или технологиями двой­ного назначения: по предварительным оценкам, в 2025 году глобальный венчур вложил в defence tech порядка $ 40 млрд, из них порядка $ 7,7 млрд — ​в чисто военные стартапы (рост в 2+ раза по сравнению с 2024 годом), причем $ 6+ млрд пришлось на мегараунды, а $ 2,5 млрд — ​на одну-единственную компанию Anduril.

В общем объеме мировых расходов на оборону ($ 2,39 трлн) «венчурные» $ 40 млрд — ​конечно, капля в море, но в мировых венчурных деньгах — ​уже без малого 10 %.

Помимо «частного» венчура, в оборонные технологии и стартапы активно инвестирует условно-­государственный венчур развитых стран: в НАТО уже несколько лет работает акселератор технологий двой­ного назначения DIANA, вкладывающийся в стартапы по очень широкому кругу тем (решения в области энергоснабжения, коммуникации, РЭБ, автономные и беспилотные системы и пр.) — ​в частности, на 2026 год запланирована работа со 100+ стартапами; масштабную поддержку оборонных стартапов осуществляет общеевропейский European Defence Fund и пр.

Ненадежные надежды
Внимание к ВПК как к потенциальному источнику экономического и технологического роста вызвано не только насущной необходимостью в обновлении ВПК, но и тем, что 2025 год поставил под вопрос светлое будущее нашего «технологического всего" — ​искусственного интеллекта — ​и заодно финансовые перспективы тех, кто в ИИ проинвестировал.

Публичные заявления big tech’а об инвестициях в ИИ-инфраструктуры, конечно, выглядят фантастически: Amazon должен был вложить в дата-центры $ 100 млрд (только в 2025 году), Microsoft — ​$ 80 млрд, Google — ​$ 75 млрд; корпорация Meta (признана экстремистской и запрещена в Российской Федерации) объявила о планах проинвестировать в дата-центры $ 600 млрд в ближайшие три года, Apple — ​$ 500 млрд в 2026−2029 годах.

Оптимизм ИИ-вендоров вроде бы поддерживает госполитика: в 2025 году стратегии или программы развития ИИ были приняты в США (America's AI Action Plan), Великобритании (AI Opportunities Action Plan), Японии (Artificial Intelligence Basic Plan), Франции (Osez l’IA) и других странах.

Но есть три больших «но».

Первое: абсолютное большинство государственных стратегий в области ИИ предназначено не для развития ИИ-технологий (алгоритмы, модели и пр.) и не для разработки специализированных отраслевых ИИ-решений (то есть работы на конкретные отрасли промышленности), а для инфраструктурного обеспечения и/или поддержки стартапов/ИИ-компаний, экспериментирующих с моделями и продуктами. Проще говоря, прагматичный заказ и запрос на ИИ-продукты пока сформировал только все тот же ВПК; остальные отрасли в лучшем случае экспериментируют (за исключением IT, конечно).

Второе «но»: в 2025 году пчелы начали что-то подозревать. Начиная с осени о финансовом пузыре в ИИ открыто говорили Международный валютный фонд, Банк Англии, зарубежные экономические издания (The Economist, Bloomberg и пр.) и отдельные представители самой ИИ-индустрии, в том числе генеральный директор компании OpenAI Сэм Альтман.

Опасения инвесторов и экономистов связаны, в первую очередь, с тем, что рост ИИ-рынка — ​во многом иллюзия, существующая за счет так называемых круговых сделок, когда деньги перетекают между одними и теми же компаниями (OpenAI, NVidia, AMD и пр.), создавая впечатление чудовищной динамики. При этом, по самым оптимистичным оценкам, та же OpenAI выйдет на точку безубыточности не раньше 2030 года, а акции ИИ-компаний дали порядка 80 % роста американского фондового рынка.

По подсчетам Bain, для того чтобы все инвестиции «отбились», к 2030 году глобальные технологические компании должны генерировать не менее $ 2 трлн выручки; с учетом нынешних трендов в этой части, совокупно они «недобирают» до нормы где-то $ 1,2 трлн.

Неочевидные финансовые перспективы заинвестированного ИИ-сектора усугубляются веселой геополитикой: в 2025 году Дональд Трамп то вводил, то частично отменял экспортные ограничения на современную микроэлектронику и специализированные ИИ-чипы. Что будет дальше, никто не знает.

(То есть понятно, что условные Google, Apple и Microsoft с Amazon'ом даже из полного ИИ-краха выйдут потрепанными, но живыми; а вот уровень выживаемости остальных будет очень невысоким.)

И третье «но" — ​вопрос доступности технологий: три четверти всех базовых ИИ-моделей разработаны в США и Китае; абсолютный лидер в производстве GPU для ЦОДов — ​США (90 %+ всех производственных мощностей мира).

Иными словами, надеяться на то, что ИИ сможет стать универсальным двигателем технологического прогресса, не приходится.

Сплошная [не]определенность
Поэтому самая большая надежда — ​на то, что глобальные законодатели технологических мод (США и Китай) в 2026 году определятся с конкретными научно-­технологическими планами. И заодно уменьшат глобальную ­геополитическую и экономическую неопределенность — ​так, чтобы менее амбициозные и инновационно-­продвинутые страны наконец-то смогли хоть с кем-то и о чем-то ­договориться.

Технологические сигналы от США пока противоречивы. Весь 2025 год новая администрация активно обновляла высокоуровневые стратегические документы, прямо и косвенно связанные с наукой и технологиями, и продолжает этот делать. Самый характерный документ в этом плане — ​стратегический план Государственного департамента США на 2026−2030 годы.

Как экономическая, так и геополитическая повестки документа чуть менее чем полностью состоят из реиндустриализации и технологического развития; одной из шести «больших целей» США на ближайшие пять лет заявлено «экономическое и технологическое доминирование»: реиндустриализация страны, сохранение и углубление технологического превосходства, эксплуатация системы глобальной торговли в интересах США и наращивание технологического экспорта.

Более того, в документе прямо постулируется, что технологическое развитие — ​основа экономического и военного превосходства США; соответственно, один из приоритетов на ближайшие годы — ​поддержка науки, технологий и инноваций, причем не только национальных, но и — ​при необходимости — ​союзнических, по модели «чего у нас нет, купим на рынке; главное, чтобы потом у нас самих не украли».

Но если на общенациональном уровне технологии вроде бы по-прежнему в приоритете, то на практике — ​в поддержке конкретных направлений научно-­технологического развития — ​дела обстоят невесело: 2025 год отметился отменой или приостановкой около 7,8 тыс. государственных грантов; пострадали в основном национальные институты здравоохранения (5,8 тыс.) и Национальный научный фонд (без малого 2 тыс.), были приостановлены/отменены гранты на исследования дезинформации, антиваксерства, инфекционных заболеваний, в том числе в "недопредставленных" в исследовательских выборках гендерных и этнических группах.

Большинство грантов, конечно, было восстановлено решениями судов, но 2,6 тыс. (на $ 1,4 млрд) зависли в воздухе; администрация Д. Трампа объявила о планах сокращения расходов на гражданские R&D в 2026 году на 35 % (-57 % для Национального научного фонда, —47 % на научные проекты NASA и пр.). Это предложение не прошло в Конгрессе — ​судя по всему, бюджеты сократят только на 1−4 %, — ​но расслабляться американское научное сообщество пока не спешит.

Все это, конечно же, не помешало Департаменту науки и технологий при Белом доме отчитаться о впечатляющих научно-­технологических результатах первого года президентства Д. ­Трампа.

Если судить по тому, что́ позиционируется как «большие научные победы», то чисто научные/разработческие приоритеты — ​за исключением опальных тем вроде вакцин и меньшинств — ​в США остались примерно прежними: ИИ, квантовые, новые производственные и ядерные технологии, биотех, космос, 6G+, новые материалы и пр.

Однако конкретные научно-­технологические и инновационные планы и проекты на 2026−2030 годы в США пока не объявлены, а то, что́ делает Национальный научный фонд (в том числе в области новых механизмов работы с исследовательскими командами и поиска неконвенциональных научных групп), пока выглядит как осторожная партизанщина.

В Китае с конкретными научно-­технологическими целями и планами пока тоже все не до конца понятно: план на XV пятилетку будет утвержден Всекитайским собранием народных представителей в марте 2026 года; после этого появятся новые (и/или будут скорректированы старые) программы и механизмы.

Пока широкой публике была представлена только рамочная концепция плана, в которой, в частности, зафиксированы основные принципы технологического развития: «опора на собственные силы», опережающее развитие новых/критических технологий (энергетика, материалы, авиа- и космос, квантовые и пр.) и соответствующих рынков, обновление традиционных отраслей промышленности, в том числе с использованием новых производственных/цифровых технологий.

Но, как и в США, конкретные технологические планы «под XV пятилетку" — ​в китайском духе, с целевыми рыночными продуктами, бизнес-­моделями и сценариями использования — ​пока не заявлены.

Проще говоря, Китай и США пока определяются с глобальным технологическим будущим, а остальным придется подождать и действовать по обстоятельствам.