Обогнать кризис
БИЗНЕС / #3_2026
Текст: Наталия АНДРЕЕВА / Фото: Freepik
Мир фрагментируется, глобальный экономический оптимизм иссякает; государства делают ставку на технологический и экономический суверенитет; рисков, неопределенностей и санкций все больше, а денег все меньше. Посмотрим, как компании адаптируются к переменам и работают с технологиями в эпоху турбулентности.
Внешний контекст — как макроэкономический, так и геополитический — не способствует корпоративному и технологическому оптимизму.
Прогнозы роста ВВП на 2026 год сдержанные, хотя и не хуже, чем были на 2025‑й: все сходятся на том, что мировая экономика подрастет в пределах 3,3%, основными драйверами роста снова станут Китай (4,5−4,6%) и Индия (6,4−6,6%), страны ЕС останутся на пороге стагнации (1,1−1,3%), а США покажут скромный, но все‑таки рост (2−2,4%). Но сегодня, к сожалению, сложилась ситуация, когда ВВП не демонстрирует и не объясняет ничего — и некоторые глобальные финансово-аналитические центры (в том числе Standard&Poors) это открыто признают.
Во-первых, общемировой рост на 2,7−3,3% — это средняя температура по больнице; в частности, с формально-статистической точки зрения, так называемые малоразвитые и развивающиеся страны будут расти (некоторые, как Гамбия, вырастут аж на 5%+), но на реальной экономической и социальной ситуации в них эти «запредельные» для развитых стран проценты роста ВВП не скажутся.
Во-вторых, начало 2026 года ознаменовалось целым набором геополитических сюрпризов от США, направленных против тех, кто «имеет дело» с Исламской Республикой: смещением президента Венесуэлы Николаса Мадуро, заявлением про Гренландию, военной операцией в Иране и неиллюзорными перспективами введения еще одного пакета пошлин. На этом фоне краткосрочные перспективы как финансовых, так и товарных рынков становятся все туманнее и туманнее… а прогнозы по ВВП можно нарисовать какие угодно.
В-третьих, основания даже для скромного экономического роста очень неустойчивые. Помимо геополитики и макроэкономики, инвесторов и финансистов отдельно волнуют перспективы ИИ. В частности, в декабре 2025 года подразделение Standard&Poors (S&P Global Market Intelligence) опубликовало оценку последствий схлопывания ИИ-пузыря: больше всего пострадают США, но, скорее всего, до полноценной рецессии не дойдет; компании из индекса S&P500 потеряют около 50% рыночной капитализации; экономика США лишится примерно 2,5 млн рабочих мест в технологических секторах; под угрозой окажутся долгосрочные инвестиции в широкий спектр технологий.
Все это не лучшим образом сказывается на ожиданиях: в 2026 году едва ли не впервые за историю проекта Global Risks (World Economic Forum) долгосрочные ожидания от глобальной ситуации оказались в целом хуже краткосрочных; в частности, если верить докладу Global Risks 2026, почти каждый пятый эксперт или лицо, принимающее решение (из академических кругов, бизнеса, госорганов и пр.), считает, что в горизонте 10 лет мир ждет серия глобальных катастрофических событий — геополитических, социальных и экологических,— которые приведут к общемировому кризису.
Прогнозы роста ВВП на 2026 год сдержанные, хотя и не хуже, чем были на 2025‑й: все сходятся на том, что мировая экономика подрастет в пределах 3,3%, основными драйверами роста снова станут Китай (4,5−4,6%) и Индия (6,4−6,6%), страны ЕС останутся на пороге стагнации (1,1−1,3%), а США покажут скромный, но все‑таки рост (2−2,4%). Но сегодня, к сожалению, сложилась ситуация, когда ВВП не демонстрирует и не объясняет ничего — и некоторые глобальные финансово-аналитические центры (в том числе Standard&Poors) это открыто признают.
Во-первых, общемировой рост на 2,7−3,3% — это средняя температура по больнице; в частности, с формально-статистической точки зрения, так называемые малоразвитые и развивающиеся страны будут расти (некоторые, как Гамбия, вырастут аж на 5%+), но на реальной экономической и социальной ситуации в них эти «запредельные» для развитых стран проценты роста ВВП не скажутся.
Во-вторых, начало 2026 года ознаменовалось целым набором геополитических сюрпризов от США, направленных против тех, кто «имеет дело» с Исламской Республикой: смещением президента Венесуэлы Николаса Мадуро, заявлением про Гренландию, военной операцией в Иране и неиллюзорными перспективами введения еще одного пакета пошлин. На этом фоне краткосрочные перспективы как финансовых, так и товарных рынков становятся все туманнее и туманнее… а прогнозы по ВВП можно нарисовать какие угодно.
В-третьих, основания даже для скромного экономического роста очень неустойчивые. Помимо геополитики и макроэкономики, инвесторов и финансистов отдельно волнуют перспективы ИИ. В частности, в декабре 2025 года подразделение Standard&Poors (S&P Global Market Intelligence) опубликовало оценку последствий схлопывания ИИ-пузыря: больше всего пострадают США, но, скорее всего, до полноценной рецессии не дойдет; компании из индекса S&P500 потеряют около 50% рыночной капитализации; экономика США лишится примерно 2,5 млн рабочих мест в технологических секторах; под угрозой окажутся долгосрочные инвестиции в широкий спектр технологий.
Все это не лучшим образом сказывается на ожиданиях: в 2026 году едва ли не впервые за историю проекта Global Risks (World Economic Forum) долгосрочные ожидания от глобальной ситуации оказались в целом хуже краткосрочных; в частности, если верить докладу Global Risks 2026, почти каждый пятый эксперт или лицо, принимающее решение (из академических кругов, бизнеса, госорганов и пр.), считает, что в горизонте 10 лет мир ждет серия глобальных катастрофических событий — геополитических, социальных и экологических,— которые приведут к общемировому кризису.
Прогнозы роста ВВП на 2026 и 2027 гг., %
Оценка глобальной ситуации и вероятности глобальных катастроф, % ответивших
Средние темпы роста инвестиций в R&D и продаж в топ-100 глобальных компаний (по уровню затрат на R&D), год к году, %
Внешний контекст — как макроэкономический, так и геополитический — не способствует корпоративному и технологическому оптимизму.
Прогнозы роста ВВП на 2026 год сдержанные, хотя и не хуже, чем были на 2025‑й: все сходятся на том, что мировая экономика подрастет в пределах 3,3%, основными драйверами роста снова станут Китай (4,5−4,6%) и Индия (6,4−6,6%), страны ЕС останутся на пороге стагнации (1,1−1,3%), а США покажут скромный, но все‑таки рост (2−2,4%). Но сегодня, к сожалению, сложилась ситуация, когда ВВП не демонстрирует и не объясняет ничего — и некоторые глобальные финансово-аналитические центры (в том числе Standard&Poors) это открыто признают.
Во-первых, общемировой рост на 2,7−3,3% — это средняя температура по больнице; в частности, с формально-статистической точки зрения, так называемые малоразвитые и развивающиеся страны будут расти (некоторые, как Гамбия, вырастут аж на 5%+), но на реальной экономической и социальной ситуации в них эти «запредельные» для развитых стран проценты роста ВВП не скажутся.
Во-вторых, начало 2026 года ознаменовалось целым набором геополитических сюрпризов от США, направленных против тех, кто «имеет дело» с Исламской Республикой: смещением президента Венесуэлы Николаса Мадуро, заявлением про Гренландию, военной операцией в Иране и неиллюзорными перспективами введения еще одного пакета пошлин. На этом фоне краткосрочные перспективы как финансовых, так и товарных рынков становятся все туманнее и туманнее… а прогнозы по ВВП можно нарисовать какие угодно.
В-третьих, основания даже для скромного экономического роста очень неустойчивые. Помимо геополитики и макроэкономики, инвесторов и финансистов отдельно волнуют перспективы ИИ. В частности, в декабре 2025 года подразделение Standard&Poors (S&P Global Market Intelligence) опубликовало оценку последствий схлопывания ИИ-пузыря: больше всего пострадают США, но, скорее всего, до полноценной рецессии не дойдет; компании из индекса S&P500 потеряют около 50% рыночной капитализации; экономика США лишится примерно 2,5 млн рабочих мест в технологических секторах; под угрозой окажутся долгосрочные инвестиции в широкий спектр технологий.
Все это не лучшим образом сказывается на ожиданиях: в 2026 году едва ли не впервые за историю проекта Global Risks (World Economic Forum) долгосрочные ожидания от глобальной ситуации оказались в целом хуже краткосрочных; в частности, если верить докладу Global Risks 2026, почти каждый пятый эксперт или лицо, принимающее решение (из академических кругов, бизнеса, госорганов и пр.), считает, что в горизонте 10 лет мир ждет серия глобальных катастрофических событий — геополитических, социальных и экологических,— которые приведут к общемировому кризису.
Прогнозы роста ВВП на 2026 год сдержанные, хотя и не хуже, чем были на 2025‑й: все сходятся на том, что мировая экономика подрастет в пределах 3,3%, основными драйверами роста снова станут Китай (4,5−4,6%) и Индия (6,4−6,6%), страны ЕС останутся на пороге стагнации (1,1−1,3%), а США покажут скромный, но все‑таки рост (2−2,4%). Но сегодня, к сожалению, сложилась ситуация, когда ВВП не демонстрирует и не объясняет ничего — и некоторые глобальные финансово-аналитические центры (в том числе Standard&Poors) это открыто признают.
Во-первых, общемировой рост на 2,7−3,3% — это средняя температура по больнице; в частности, с формально-статистической точки зрения, так называемые малоразвитые и развивающиеся страны будут расти (некоторые, как Гамбия, вырастут аж на 5%+), но на реальной экономической и социальной ситуации в них эти «запредельные» для развитых стран проценты роста ВВП не скажутся.
Во-вторых, начало 2026 года ознаменовалось целым набором геополитических сюрпризов от США, направленных против тех, кто «имеет дело» с Исламской Республикой: смещением президента Венесуэлы Николаса Мадуро, заявлением про Гренландию, военной операцией в Иране и неиллюзорными перспективами введения еще одного пакета пошлин. На этом фоне краткосрочные перспективы как финансовых, так и товарных рынков становятся все туманнее и туманнее… а прогнозы по ВВП можно нарисовать какие угодно.
В-третьих, основания даже для скромного экономического роста очень неустойчивые. Помимо геополитики и макроэкономики, инвесторов и финансистов отдельно волнуют перспективы ИИ. В частности, в декабре 2025 года подразделение Standard&Poors (S&P Global Market Intelligence) опубликовало оценку последствий схлопывания ИИ-пузыря: больше всего пострадают США, но, скорее всего, до полноценной рецессии не дойдет; компании из индекса S&P500 потеряют около 50% рыночной капитализации; экономика США лишится примерно 2,5 млн рабочих мест в технологических секторах; под угрозой окажутся долгосрочные инвестиции в широкий спектр технологий.
Все это не лучшим образом сказывается на ожиданиях: в 2026 году едва ли не впервые за историю проекта Global Risks (World Economic Forum) долгосрочные ожидания от глобальной ситуации оказались в целом хуже краткосрочных; в частности, если верить докладу Global Risks 2026, почти каждый пятый эксперт или лицо, принимающее решение (из академических кругов, бизнеса, госорганов и пр.), считает, что в горизонте 10 лет мир ждет серия глобальных катастрофических событий — геополитических, социальных и экологических,— которые приведут к общемировому кризису.
R&D на распутье
Во-первых, несмотря на формальный рост инвестиций бизнеса в R&D (в некоторых отраслях — в 3−4 раза за 2014−2024 годы), рост вложений в исследования и разработки (относительно темпов роста продаж) в последние годы поступательно снижается даже у компаний — мировых лидеров по уровню затрат на R&D, хотя общая интенсивность R&D у топ‑100 остается высокой. В частности, в 2024 году 55%+ всех затрат на исследования и разработки в 2 тыс. компаний-лидеров приходилось на бизнесы из топ‑100, хотя в общем объеме продаж их доля составляла 33%.
Во-вторых, инвестиции в R&D распределены неравномерно; это касается как их географии, так и их отраслевой принадлежности. На протяжении последних 30 с лишним лет лидируют в части R&D-инвестиций американские компании ($ 749 млрд в 2023 году); где-то с 2021 года им в спину дышат компании из Китая ($ 711 млрд в 2023‑м); остальные индустрии остальных стран отстают примерно на порядок, причем все компании всех стран ЕС, вместе взятые, вкладывают в R&D в два раза меньше ($ 378 млрд в 2023‑м), чем американский и китайский бизнес.
В отраслевом разрезе ситуация тоже стабильно неравномерная: без малого половина (47%) бизнес-инвестиций в исследования и разработки приходится на ИКТ (25% — софт, 22% — микроэлектроника и аппаратная база), одна пятая (19,9%) — на медицину, фарму и здравоохранение, чуть больше одной десятой (13%) — на автопром; все остальные отрасли и направления на этом фоне проходят по категории «статистическая погрешность».
В-третьих, меняются типы и «адресаты» исследований и разработок, за которые платят корпорации: по данным опросов, проведенных Национальной промышленной ассоциацией США, за последние пять лет доля компаний, в том или ином виде инвестирующих в фундаментальную науку, в США упала более чем в два раза — с 40% до 15%; всё меньше компаний вкладывается в R&D для обновления/оптимизации существующих бизнесов (29% в 2022 году, 20% в 2026‑м) и в обучение своих исследователей; рост показывают только инвестиции в разнообразные цифровые технологии (ИИ, машинное обучение, интернет вещей, данные) и в R&D для новых бизнес-проектов.
Изменения в профиле R&D, естественно,— прямое следствие бизнес-приоритетов компаний: в частности, согласно свежим опросам консультационной компании McKinsey, в большинстве отраслей, имеющих хоть какое-то отношение к хайтеку, больше половины компаний ожидают, что в ближайшие три года заметная доля прибыли (от 11% до 50%) будет приходиться на новые продукты и проекты, причем 16% компаний из сферы технологий, телекома и медиа рассчитывают на то, что доля новых проектов в прибыли заметно превысит 50%.
В-четвертых, сжимаются R&D-партнерства компаний — проще говоря, R&D уходят во внутрикорпоративный контур: в последние пять лет компании (опять же в США) постепенно отказываются от самых распространенных коллаборативных форматов в R&D: партнерств, консорциумов, заказов в академических структурах и у стартапов; единственный растущий формат R&D-взаимодействия с внешним миром — слияния и поглощения для получения интеллектуальной собственности и/или R&D-команд.
Снижение числа R&D-партнерств — тенденция очень неочевидная, поскольку здравый смысл подсказывает: ни одна компания, даже самая большая, не может проинвестировать во все технологии, необходимые для создания новых продуктов; но это тот случай, когда партнерства — серебро, а IP и безопасность проприетарных данных — золото.
Во-первых, несмотря на формальный рост инвестиций бизнеса в R&D (в некоторых отраслях — в 3−4 раза за 2014−2024 годы), рост вложений в исследования и разработки (относительно темпов роста продаж) в последние годы поступательно снижается даже у компаний — мировых лидеров по уровню затрат на R&D, хотя общая интенсивность R&D у топ‑100 остается высокой. В частности, в 2024 году 55%+ всех затрат на исследования и разработки в 2 тыс. компаний-лидеров приходилось на бизнесы из топ‑100, хотя в общем объеме продаж их доля составляла 33%.
Во-вторых, инвестиции в R&D распределены неравномерно; это касается как их географии, так и их отраслевой принадлежности. На протяжении последних 30 с лишним лет лидируют в части R&D-инвестиций американские компании ($ 749 млрд в 2023 году); где-то с 2021 года им в спину дышат компании из Китая ($ 711 млрд в 2023‑м); остальные индустрии остальных стран отстают примерно на порядок, причем все компании всех стран ЕС, вместе взятые, вкладывают в R&D в два раза меньше ($ 378 млрд в 2023‑м), чем американский и китайский бизнес.
В отраслевом разрезе ситуация тоже стабильно неравномерная: без малого половина (47%) бизнес-инвестиций в исследования и разработки приходится на ИКТ (25% — софт, 22% — микроэлектроника и аппаратная база), одна пятая (19,9%) — на медицину, фарму и здравоохранение, чуть больше одной десятой (13%) — на автопром; все остальные отрасли и направления на этом фоне проходят по категории «статистическая погрешность».
В-третьих, меняются типы и «адресаты» исследований и разработок, за которые платят корпорации: по данным опросов, проведенных Национальной промышленной ассоциацией США, за последние пять лет доля компаний, в том или ином виде инвестирующих в фундаментальную науку, в США упала более чем в два раза — с 40% до 15%; всё меньше компаний вкладывается в R&D для обновления/оптимизации существующих бизнесов (29% в 2022 году, 20% в 2026‑м) и в обучение своих исследователей; рост показывают только инвестиции в разнообразные цифровые технологии (ИИ, машинное обучение, интернет вещей, данные) и в R&D для новых бизнес-проектов.
Изменения в профиле R&D, естественно,— прямое следствие бизнес-приоритетов компаний: в частности, согласно свежим опросам консультационной компании McKinsey, в большинстве отраслей, имеющих хоть какое-то отношение к хайтеку, больше половины компаний ожидают, что в ближайшие три года заметная доля прибыли (от 11% до 50%) будет приходиться на новые продукты и проекты, причем 16% компаний из сферы технологий, телекома и медиа рассчитывают на то, что доля новых проектов в прибыли заметно превысит 50%.
В-четвертых, сжимаются R&D-партнерства компаний — проще говоря, R&D уходят во внутрикорпоративный контур: в последние пять лет компании (опять же в США) постепенно отказываются от самых распространенных коллаборативных форматов в R&D: партнерств, консорциумов, заказов в академических структурах и у стартапов; единственный растущий формат R&D-взаимодействия с внешним миром — слияния и поглощения для получения интеллектуальной собственности и/или R&D-команд.
Снижение числа R&D-партнерств — тенденция очень неочевидная, поскольку здравый смысл подсказывает: ни одна компания, даже самая большая, не может проинвестировать во все технологии, необходимые для создания новых продуктов; но это тот случай, когда партнерства — серебро, а IP и безопасность проприетарных данных — золото.
Количество компаний в топ-2000 по объемам затрат на R&D
Общемировой объем коммерческих R&D по отраслям, € млрд
Это хорошо заметно, в частности, при анализе патентных портфелей крупных технологических корпораций, в том числе китайских: несмотря на многочисленные заявления об «открытых инновациях» и «сетях партнерств», у той же Huawei исчезающе малое количество совместных патентов, и их становится всё меньше, потому что в условиях фрагментированного мира, торговых войн и экспортных ограничений своя интеллектуальная собственность ближе к телу.
«Купи козу»
Если корпоративные исследования и разработки проигрывают от политических и экономических трендов, то корпоративные венчурные фонды, похоже, выигрывают — хотя, может, и не совсем то, что хотели.
С чисто финансовой точки зрения ситуация в глобальном корпоративном венчуре очень неплохая: объем сделок, в которых участвует CVC, в 2025 году вернулся к доковидному уровню (после панического пика 2021−2022 годов и провала в 2023—2024‑х); количество экзитов тоже начало восстанавливаться (в 2023—2024 годах фонды в среднем продавали доли в 3%+ портфельных компаний, в 2025‑м — уже в 5%+).
При этом большинство корпоративных фондов переориентируются на вложения в стартапы ранних стадий: по данным SVB, в 2025 году 66% корпоративных инвестиций пришлось на стартапы до серии B, а о планах увеличения вложений в соответствующие стадии заявляли 80%+ фондов (ср.: по данным KPMG, «обычный» венчур в 2025‑м вложил в компании ранних стадий менее 30% своих денег; 70%+ финансирования ушло в стартапы B+). Параллельно снижаются средний корпоративный чек (закономерное следствие ставки на свежие стартапы) и количество сделок, что, в числе прочего, связано с уточнением технологических и финансовых стратегий корпораций и, соответственно, с более жестким отбором стартапов для инвестиций.
С технологической точки зрения, в корпоративном венчуре [чисто формально] доминирует ИИ, причем даже увереннее, чем в венчуре классическом (по оценкам Silicon Valley Bank, в 2025 году в ИИ-стартапы было направлено 63% инвестиций корпоративных фондов и 49% денег классических фондов); следующие по уровню приоритетности — кибербезопасность, решения SaaS, большие данные и финтех.
Но, как обычно, есть свои нюансы, главные из которых — бизнес-приоритеты и целеполагание корпораций.
В частности, инвестиции в ИИ/генИИ — зона приоритета для руководства компаний из «общетехнологических» рынков и финансового сектора (по опросам McKinsey, больше половины СЕО в этих секторах считают ИИ приоритетом номер один); при этом компании из реальной экономики: энергетика, потребтовары, промышленность — куда больше волнуют проблемы падения спроса, изменения в торговой политике и затяжной кризис в цепочках поставок, а не сияющие перспективы развития искусственного интеллекта.
Это несовпадение приоритетов и целеполагания прекрасно видно в номенклатуре корпоративных венчурных фондов, созданных в 2025 году: часть крупных корпораций, в первую очередь из финансового сектора, создает венчурные подразделения в логике классического венчура (механизм, позволяющий заработать деньги на растущих технологических рынках, не вкладываясь в новые продукты/услуги); промышленные же компании (Mitsubishi, Posco, Sinopec и др.) ориентируются на конкретные технологические направления, способные усилить ядро бизнеса или оказаться полезными в смежных с ним проектах.
Самый, впрочем, показательный маркер того, что не только в технологиях/ИИ корпоративное счастье,— даже не венчур, а динамика слияний и поглощений: условно-технологический сектор, конечно, стабильно забирает около 1/5 общего объема M&A-сделок (19% в 2020 году, 23% в 2025 году), но при этом быстрее всего растут M&A-инвестиции в хайтек-производства (+82% в 2024—2025 годах), логистику с инфраструктурой (78%) и медицину/здравоохранение (+64%) — прозрачный намек на реальное место «внешних» технологических стартапов в корпоративных процессах и приоритетах.
(Схожие процессы, кстати, происходят со сделками по приобретению долей в компаниях, не торгуемых на бирже [private equity]: по оценкам консультационной компании Bain, доля «технологических» сделок не превышает 22% — и оставалась в этих пределах в последние пять лет.)
Если корпоративные исследования и разработки проигрывают от политических и экономических трендов, то корпоративные венчурные фонды, похоже, выигрывают — хотя, может, и не совсем то, что хотели.
С чисто финансовой точки зрения ситуация в глобальном корпоративном венчуре очень неплохая: объем сделок, в которых участвует CVC, в 2025 году вернулся к доковидному уровню (после панического пика 2021−2022 годов и провала в 2023—2024‑х); количество экзитов тоже начало восстанавливаться (в 2023—2024 годах фонды в среднем продавали доли в 3%+ портфельных компаний, в 2025‑м — уже в 5%+).
При этом большинство корпоративных фондов переориентируются на вложения в стартапы ранних стадий: по данным SVB, в 2025 году 66% корпоративных инвестиций пришлось на стартапы до серии B, а о планах увеличения вложений в соответствующие стадии заявляли 80%+ фондов (ср.: по данным KPMG, «обычный» венчур в 2025‑м вложил в компании ранних стадий менее 30% своих денег; 70%+ финансирования ушло в стартапы B+). Параллельно снижаются средний корпоративный чек (закономерное следствие ставки на свежие стартапы) и количество сделок, что, в числе прочего, связано с уточнением технологических и финансовых стратегий корпораций и, соответственно, с более жестким отбором стартапов для инвестиций.
С технологической точки зрения, в корпоративном венчуре [чисто формально] доминирует ИИ, причем даже увереннее, чем в венчуре классическом (по оценкам Silicon Valley Bank, в 2025 году в ИИ-стартапы было направлено 63% инвестиций корпоративных фондов и 49% денег классических фондов); следующие по уровню приоритетности — кибербезопасность, решения SaaS, большие данные и финтех.
Но, как обычно, есть свои нюансы, главные из которых — бизнес-приоритеты и целеполагание корпораций.
В частности, инвестиции в ИИ/генИИ — зона приоритета для руководства компаний из «общетехнологических» рынков и финансового сектора (по опросам McKinsey, больше половины СЕО в этих секторах считают ИИ приоритетом номер один); при этом компании из реальной экономики: энергетика, потребтовары, промышленность — куда больше волнуют проблемы падения спроса, изменения в торговой политике и затяжной кризис в цепочках поставок, а не сияющие перспективы развития искусственного интеллекта.
Это несовпадение приоритетов и целеполагания прекрасно видно в номенклатуре корпоративных венчурных фондов, созданных в 2025 году: часть крупных корпораций, в первую очередь из финансового сектора, создает венчурные подразделения в логике классического венчура (механизм, позволяющий заработать деньги на растущих технологических рынках, не вкладываясь в новые продукты/услуги); промышленные же компании (Mitsubishi, Posco, Sinopec и др.) ориентируются на конкретные технологические направления, способные усилить ядро бизнеса или оказаться полезными в смежных с ним проектах.
Самый, впрочем, показательный маркер того, что не только в технологиях/ИИ корпоративное счастье,— даже не венчур, а динамика слияний и поглощений: условно-технологический сектор, конечно, стабильно забирает около 1/5 общего объема M&A-сделок (19% в 2020 году, 23% в 2025 году), но при этом быстрее всего растут M&A-инвестиции в хайтек-производства (+82% в 2024—2025 годах), логистику с инфраструктурой (78%) и медицину/здравоохранение (+64%) — прозрачный намек на реальное место «внешних» технологических стартапов в корпоративных процессах и приоритетах.
(Схожие процессы, кстати, происходят со сделками по приобретению долей в компаниях, не торгуемых на бирже [private equity]: по оценкам консультационной компании Bain, доля «технологических» сделок не превышает 22% — и оставалась в этих пределах в последние пять лет.)
Объем венчурных инвестиций, $ млрд
Наконец, еще более выразительную картину дают опросы, посвященные отраслевым приоритетам компаний в различных секторах экономики: далеко не все крупные корпорации (особенно из реального сектора, связанного с «тяжелыми» производствами) рассматривают технологические бизнесы как зону с наибольшим потенциалом роста; в частности, технологии и технологический сектор не входят в топ‑3 бизнес-приоритетов ни в автопроме, традиционно считающемся одним из самых инновационно‑ и технологически-емких отраслей, ни в нефтегазовой отрасли, ни в металлургии.
При этом, согласно опросам PwC (2026), 42% руководителей крупных компаний говорят о том, что за последние пять лет их компания вышла не менее чем на один новый рынок и начала активно конкурировать с его игроками.
При этом, согласно опросам PwC (2026), 42% руководителей крупных компаний говорят о том, что за последние пять лет их компания вышла не менее чем на один новый рынок и начала активно конкурировать с его игроками.
Новые корпоративные венчурные фонды
(2025, по данным Global Corporate Venturing)
(2025, по данным Global Corporate Venturing)
Atlantic Vantage Point, € 1,5 млрд (Франция): мультипрофильный венчурный фонд французской страховой корпорации Axa, специализирующийся на инвестициях в быстро растущие стартапы в области глубоких технологий (deep tech) и компании, развивающие продукты на основе высоких технологий.
Posco Innovation Growth Venture Fund, $ 730 млн (Южная Корея): совместный венчурный фонд крупной международной металлургической компании Posco и администрации провинции Кенсан-Пукто; планируемая специализация — стратегически значимые для компании и региона отрасли и направления (новые материалы, батареи, ИИ для промышленных применений, технологии для «зеленой» энергетики).
MC Global Innovation, $ 700 млн (Япония): новый венчурный фонд корпорации Mitsubishi; основная цель — упорядочить корпоративные инвестиции в стартапы (раньше они осуществлялись в режиме ad hoc), в первую очередь — в области ИИ.
Sinopec hydrogen fund, $ 690 млн (Китай): нишевый фонд государственной нефтегазовой компании Sinopec, созданный для инвестиций в специализированные стартапы, развивающие прикладные водородные технологии (в том числе заправочные станции).
Tokyo Invention Partners, $ 670 млн (Япония): «вечнозеленый» фонд корпорации Toyota, ориентированный на инвестиции в японские технологические стартапы (ранние стадии).
Krafton-Naver-Mirae Asset Unicorn Growth Fund, $ 669 млн (Южная Корея): совместный венчурный фонд геймдев-студии Krafton, корпорации Naver (самый популярный поисковик в Корее) и финансовой группы Mirae Asset; создан для инвестиций в индийские технологические стартапы, в том числе в области цифровых технологий.
Sanofi-Cathay Pharmaceutical Innovation Fund, $ 275 млн (Франция): совместный фонд фармацевтической корпорации Sanofi и инвестиционной компании Cathay Capital; специализация — инвестиции в стартапы/компании, разрабатывающие новые фармпрепараты (на стадии клинических испытаний).
Фонд International Airlines Group, $ 210 млн (Великобритания): фонд, созданный International Airlines Group («дочкой» авиакомпании British Airways); направления инвестиций — стартапы, специализирующиеся на технологиях, полезных авиаперевозчикам (ИИ и интернет вещей для оптимизации операционной деятельности, авиационное топливо и пр.).
Aviva Investors Venture & Growth Capital, $ 185 млн (Великобритания): «вечнозеленый» фонд британской страховой/финансовой группы Aviva; намерен специализироваться на относительно быстрорастущих секторах и направлениях — вкладываться в финтех, решения для здравоохранения, «климатические» технологии и др.
Posco Innovation Growth Venture Fund, $ 730 млн (Южная Корея): совместный венчурный фонд крупной международной металлургической компании Posco и администрации провинции Кенсан-Пукто; планируемая специализация — стратегически значимые для компании и региона отрасли и направления (новые материалы, батареи, ИИ для промышленных применений, технологии для «зеленой» энергетики).
MC Global Innovation, $ 700 млн (Япония): новый венчурный фонд корпорации Mitsubishi; основная цель — упорядочить корпоративные инвестиции в стартапы (раньше они осуществлялись в режиме ad hoc), в первую очередь — в области ИИ.
Sinopec hydrogen fund, $ 690 млн (Китай): нишевый фонд государственной нефтегазовой компании Sinopec, созданный для инвестиций в специализированные стартапы, развивающие прикладные водородные технологии (в том числе заправочные станции).
Tokyo Invention Partners, $ 670 млн (Япония): «вечнозеленый» фонд корпорации Toyota, ориентированный на инвестиции в японские технологические стартапы (ранние стадии).
Krafton-Naver-Mirae Asset Unicorn Growth Fund, $ 669 млн (Южная Корея): совместный венчурный фонд геймдев-студии Krafton, корпорации Naver (самый популярный поисковик в Корее) и финансовой группы Mirae Asset; создан для инвестиций в индийские технологические стартапы, в том числе в области цифровых технологий.
Sanofi-Cathay Pharmaceutical Innovation Fund, $ 275 млн (Франция): совместный фонд фармацевтической корпорации Sanofi и инвестиционной компании Cathay Capital; специализация — инвестиции в стартапы/компании, разрабатывающие новые фармпрепараты (на стадии клинических испытаний).
Фонд International Airlines Group, $ 210 млн (Великобритания): фонд, созданный International Airlines Group («дочкой» авиакомпании British Airways); направления инвестиций — стартапы, специализирующиеся на технологиях, полезных авиаперевозчикам (ИИ и интернет вещей для оптимизации операционной деятельности, авиационное топливо и пр.).
Aviva Investors Venture & Growth Capital, $ 185 млн (Великобритания): «вечнозеленый» фонд британской страховой/финансовой группы Aviva; намерен специализироваться на относительно быстрорастущих секторах и направлениях — вкладываться в финтех, решения для здравоохранения, «климатические» технологии и др.
Топ-5 приоритетных секторов, которые СЕО в различных отраслях рассматривают как потенциальные зоны для расширения бизнеса
Отрасль
Приоритетные сектора
Нефтегаз
- Энергетика
- Металлургия, горнодоб. сектор
- Химическая промышленность
- Строительство и инжиниринг
- Транспорт и логистика
Металлургия
- Энергетика
- Пром. производство
- Транспорт и логистика
- Строительство и инжиниринг
- Технологический сектор
Автомобилестроение
- Промышленное производство
- Авиа, космос, оборона
- Транспорт и логистика
- Технологический сектор
- Энергетика
Фарма
- Здравоохранение
- Технологический сектор
- Химическая промышленность
- Промышленное производство
- Недвижимость
Банки
- Управление активами
- Страхование
- Технологический сектор
- Бизнес-сервисы
- Недвижимость
Выжать все
Если же говорить о «внутренних» технологических стратегиях корпораций, главные новшества и изменения в них связаны не с технологиями, а с экономикой и макроэкономикой: в последние два-три года СЕО считают ключевыми угрозами макроэкономическую нестабильность (31% в 2026 году), инфляцию (25%) и недостаточный уровень кибербезопасности (31%) в компаниях, причем вопросы последней, помимо всего прочего, рассматриваются в контексте геополитических рисков; в частности, 84% руководителей планируют увеличить вложения в кибербез для предотвращения утечки чувствительных данных [в условно-недружественные страны].
В этих условиях технологическая/инновационная политика компаний пересобирается исходя из экономических реалий — и, соответственно, компании меняют архитектуру работы с технологиями: развитие идет в чисто продуктовой логике и в залоге «масштабируй все, что можно» (а если масштабировать и получить приличные ROI нельзя, то зачем, спрашивается, вообще всем этим заниматься?).
Если смотреть с высоты птичьего полета — стремясь отжать из технологий всё до последнего юаня и цента, крупные компании используют два с половиной подхода: экосистемный (максимальная эксплуатация лояльной потребительской базы по примеру Apple), партнерский (ориентация на поставщиков, а не на потребителей) и остаточный «от отчаяния» (монетизация недоиспользуемых околотехнологических активов).
Самый красивый пример экосистемного подхода — это, конечно, Xiaomi, которую к концу 2010‑х начали называть «китайской Apple» и которая к 2026‑му, в общем-то, оставила Apple далеко позади по развитию экосистемы и продуктовых линеек в залоге «продадим вам все, от утюга до электромобиля», хотя пока сильно отстает в плане вложений в собственные исследования и разработки (77‑е место в мире против 5‑го у Apple).
Экосистемная продуктовая стратегия Xiaomi (2018−2030) выглядит так.
Если же говорить о «внутренних» технологических стратегиях корпораций, главные новшества и изменения в них связаны не с технологиями, а с экономикой и макроэкономикой: в последние два-три года СЕО считают ключевыми угрозами макроэкономическую нестабильность (31% в 2026 году), инфляцию (25%) и недостаточный уровень кибербезопасности (31%) в компаниях, причем вопросы последней, помимо всего прочего, рассматриваются в контексте геополитических рисков; в частности, 84% руководителей планируют увеличить вложения в кибербез для предотвращения утечки чувствительных данных [в условно-недружественные страны].
В этих условиях технологическая/инновационная политика компаний пересобирается исходя из экономических реалий — и, соответственно, компании меняют архитектуру работы с технологиями: развитие идет в чисто продуктовой логике и в залоге «масштабируй все, что можно» (а если масштабировать и получить приличные ROI нельзя, то зачем, спрашивается, вообще всем этим заниматься?).
Если смотреть с высоты птичьего полета — стремясь отжать из технологий всё до последнего юаня и цента, крупные компании используют два с половиной подхода: экосистемный (максимальная эксплуатация лояльной потребительской базы по примеру Apple), партнерский (ориентация на поставщиков, а не на потребителей) и остаточный «от отчаяния» (монетизация недоиспользуемых околотехнологических активов).
Самый красивый пример экосистемного подхода — это, конечно, Xiaomi, которую к концу 2010‑х начали называть «китайской Apple» и которая к 2026‑му, в общем-то, оставила Apple далеко позади по развитию экосистемы и продуктовых линеек в залоге «продадим вам все, от утюга до электромобиля», хотя пока сильно отстает в плане вложений в собственные исследования и разработки (77‑е место в мире против 5‑го у Apple).
Экосистемная продуктовая стратегия Xiaomi (2018−2030) выглядит так.
- 2018−2020: компания завершает реструктуризацию, проводившуюся в связи с IPO в 2018 году, и делает ставку на развитие стратегической технологической (и, что еще важнее, продуктовой) триады «5G + ИИ + интернет вещей» (5G+AI+IoT), она же «смартфон + искусственный интеллект вещей» (Smartphone x AIoT), ядром которой выступает смартфон, объединяющий — через ИИ-ассистента — все «умные» IoT-устройства пользователя (их номенклатура на тот момент включала порядка 800 продуктов). Для решения этой задачи создаются приложение Xiaomi Express Connect (автоматическое обнаружение всех IoT-устройств и подключение к ним), а также специализированная платформа для IoT-ПО и создания рабочих сценариев взаимодействия IoT-устройств.
- 2021: Xiaomi объявляет о планах разработки и производства собственных «умных» электромобилей (в том числе как части единой IoT-экосистемы), создает профильное R&D‑подразделение на 1000+ исследователей и инженеров и за год увеличивает инвестиции в исследования и разработки на 42%.
- 2022−2023: компания обновляет продуктовую и технологическую стратегию — переходит от экосистемы «смартфон + ИИ вещей» к экосистеме «пользователь (носимые устройства) + машина + дом». В этой связи компания анонсирует планы резкого увеличения собственных R&D-мощностей и разработки портфеля технологий, необходимых для расширения продуктовых линеек. В 2023 году количество исследователей и инженеров в компании достигает 17,8 тыс. (из них ~2,5 тыс. работают над технологиями для электромобилей) и составляет 53% от всего персонала. За 2023 год Xiaomi оформляет около 7 тыс. международных патентов, демонстрирует и начинает внедрять на своих устройствах собственную операционную систему Xiaomi HyperOS, а в конце 2023 года демонстрирует пять критических технологий для EV, полностью разработанных внутри компании: электродвигатель, батарею, «умную» кабину, систему автономного вождения и технологию литья под давлением.
- 2024−2025: в 2024 году Xiaomi, как и обещала в 2021‑м, начала массовое производство собственных «умных» электромобилей (двух моделей) и к концу года продала 136,9 тыс.; продажи за первое полугодие 2025‑го составили 157 тыс. В 2024 же году компания выпустила вторую версию собственной операционной системы — Xiaomi HyperOS 2 — с интегрированным туда ИИ (опять же, собственной разработки); ОС и встроенный ИИ будут использоваться на всех «умных» устройствах Xiaomi, от очков до электромобилей. В 2025 году компания представила свой первый процессор, Xiaomi XRING O1 (10‑ядерная CPU и 16‑ядерная GPU-архитектура), и первую «рассуждающую» LLM.
- 2026+: до 2030 года Xiaomi планирует вложить в собственные R&D $ 28 млрд (увеличение вдвое по сравнению с 2020—2025 годами); значительная доля этих инвестиций будет направлена в два инхаус-проекта: развитие ИИ-модели MiMo как основы для экосистемы устройств Xiaomi и разработку линейки чипов Xring Project, над которой уже работают 2,5 тыс. инженеров.
Ключевые угрозы для компаний на ближайший год, % ответивших
Количество девайсов, подключенных к единой AIoT-экосистеме Xiaomi, млн (без учета смартфонов, планшетов и ноутбуков)
В схожей логике выстраивает свои продуктовые и технологические экосистемы корпорация Haier — с той разницей, что ставка была сделана не на единую экосистему «пользователь + устройства», а на специализированные экосистемы для разных потребителей и отраслей: «умный» дом, здравоохранение, цифровые технологии и робототехника для промышленности, новая энергетика и автомобилестроение; но всё это, конечно, производная от рынков и потребителей.
«Партнерский» экосистемный подход к технологиям и продуктам использует китайская же Huawei, начинавшая в 1980‑х как производитель оборудования для телекоммуникаций, а в 2020‑х работающая в широком спектре продуктовых сегментов, включая потребительскую электронику, системы для автономного вождения, солнечную энергетику и пр.
Huawei сделала ставку на открытые решения и развитие продуктовых/технологических линеек силами партнеров не от хорошей жизни: в 2019–2020 годах продукция компании была фактически запрещена в США, и бизнес сильно пострадал (в особенности просели продажи смартфонов, вплоть до того, что компания была вынуждена деинвестировать развитие бренда Honor).
В тяжелых финансовых условиях руководство приняло контринтуитивное решение: не урезать расходы, а инвестировать в создание/развитие «разработческих» экосистем, которые позволят радикально увеличить количество продуктов, работающих на программной, компонентной и инфраструктурной базе компании.
В результате к 2026 году под брендами компании работают четыре «разработческие» экосистемы, обеспечивающие широчайшую номенклатуру deep-tech продуктов и сервисов, связанных с Huawei:
Точных данных по трем последним экосистемам нет, но год назад в экосистемах Ascend, Kunpeng и Huawei Cloud работали в общей сложности 50 тыс. организаций-партнеров, запустившие 41,3 тыс. проектов: приложений, ИИ-моделей, сервисов и пр. Кроме того, следует отметить, что ставка на партнеров в плане «накачки» экосистем сложными продуктами не означает отказа от собственных разработок: в последние годы Huawei стабильно входит в глобальный топ‑10 по объемам вложений в R&D, а по количеству международных патентов занимает первые места.
И наконец, третье направление условно-технологической работы в корпорациях — это попытки монетизировать недомонетизированные активы, в первую очередь цифровые.
Самые большие надежды компании возлагают на то, что в «эпоху ИИ» можно будет монетизировать данные, имеющиеся у компаний; в частности, данные как самый перспективный с этой точки зрения актив рассматривают технологический сектор (технологии, медиа, телеком; 40% компаний) и банки (35%). Второй по популярности вариант — интеллектуальная собственность и/или технологии, на базе которых можно создавать новые бизнесы. На последние рассчитывают, в первую очередь, все тот же технологический сектор (41%) и хайтек-промышленность (36%). Часть отраслей ориентируется на другую номенклатуру активов. Например, производители потребтоваров и ритейлеры склоняются к тому, чтобы адаптировать внутренние [цифровые] продукты для продажи на внешних рынках, но в среднем в экономике по-прежнему лидируют надежды на данные и коммерциализацию IP/технологий.
Справедливости ради добавим, что надежды на домонетизацию всего и вся обоснованны лишь частично: чтобы что-то из чего-то выжать, нужно, чтобы было из чего выжимать; ирония заключается в том, что, скажем, успешные дата‑продукты пока сумели создать только сверхкрупные компании из потребсектора, в массе своей не очень рассчитывающие на монетизацию данных как актива.
Типичный пример — Walmart, крупнейший в США ритейлер, создавший спецподразделение Walmart Data Ventures, которое в 2021 году запустило платформу Scintilla. Платформа работает на данных о потребителях и их поведении. Уже в первый год функционирования выручка Scintilla ежеквартально росла на 80%, а пользовательская база, состоящая в основном из поставщиков Walmart, продолжает поступательно увеличиваться до сих пор — например, в 2024 году прирост количества пользователей составил 173%. Результаты впечатляющие, но, чтобы их получить, нужно все-таки быть Walmart’ом — сетью, в которой закупаются чуть менее чем все жители США.
«Партнерский» экосистемный подход к технологиям и продуктам использует китайская же Huawei, начинавшая в 1980‑х как производитель оборудования для телекоммуникаций, а в 2020‑х работающая в широком спектре продуктовых сегментов, включая потребительскую электронику, системы для автономного вождения, солнечную энергетику и пр.
Huawei сделала ставку на открытые решения и развитие продуктовых/технологических линеек силами партнеров не от хорошей жизни: в 2019–2020 годах продукция компании была фактически запрещена в США, и бизнес сильно пострадал (в особенности просели продажи смартфонов, вплоть до того, что компания была вынуждена деинвестировать развитие бренда Honor).
В тяжелых финансовых условиях руководство приняло контринтуитивное решение: не урезать расходы, а инвестировать в создание/развитие «разработческих» экосистем, которые позволят радикально увеличить количество продуктов, работающих на программной, компонентной и инфраструктурной базе компании.
В результате к 2026 году под брендами компании работают четыре «разработческие» экосистемы, обеспечивающие широчайшую номенклатуру deep-tech продуктов и сервисов, связанных с Huawei:
- Экосистема операционной системы Huawei HarmonyOS (с 2019 года): к 2025 году в ней было создано более 75 тыс. нативных приложений и облачных сервисов, работающих, в числе прочего, на смартфонах, планшетах, «умных» часах и пр.; в частности, нативные приложения для HarmonyOS выпустили WPS Office, NBA и Genshin Impact.
- Экосистема Ascend (ИИ): на ее базе были обучены 42 «большие» ИИ-модели; в ней работают 200+ моделей с открытым кодом, на основе которых уже разработано и внедрено более 6 тыс. специализированных решений, в том числе для промышленности.
- Экосистема Kunpeng (разработка чипов/процессоров и ПО для них): платформа для разработчиков, позволяющая а) работать с ПО с открытым кодом, в том числе для разработки операционных систем и систем для управления базами данных (на базе openEuler и openGauss), б) разрабатывать электронную компонентную базу, сервера и пр., используя условно-открытый хард Huawei и проприетарную компонентную базу (материнские платы, процессоры, SSD и пр.).
- Экосистема Huawei Cloud (разработка облачных приложений и сервисов в нескольких основных доменах, в том числе в области кодинга, цифрового моделирования и пр.).
Точных данных по трем последним экосистемам нет, но год назад в экосистемах Ascend, Kunpeng и Huawei Cloud работали в общей сложности 50 тыс. организаций-партнеров, запустившие 41,3 тыс. проектов: приложений, ИИ-моделей, сервисов и пр. Кроме того, следует отметить, что ставка на партнеров в плане «накачки» экосистем сложными продуктами не означает отказа от собственных разработок: в последние годы Huawei стабильно входит в глобальный топ‑10 по объемам вложений в R&D, а по количеству международных патентов занимает первые места.
И наконец, третье направление условно-технологической работы в корпорациях — это попытки монетизировать недомонетизированные активы, в первую очередь цифровые.
Самые большие надежды компании возлагают на то, что в «эпоху ИИ» можно будет монетизировать данные, имеющиеся у компаний; в частности, данные как самый перспективный с этой точки зрения актив рассматривают технологический сектор (технологии, медиа, телеком; 40% компаний) и банки (35%). Второй по популярности вариант — интеллектуальная собственность и/или технологии, на базе которых можно создавать новые бизнесы. На последние рассчитывают, в первую очередь, все тот же технологический сектор (41%) и хайтек-промышленность (36%). Часть отраслей ориентируется на другую номенклатуру активов. Например, производители потребтоваров и ритейлеры склоняются к тому, чтобы адаптировать внутренние [цифровые] продукты для продажи на внешних рынках, но в среднем в экономике по-прежнему лидируют надежды на данные и коммерциализацию IP/технологий.
Справедливости ради добавим, что надежды на домонетизацию всего и вся обоснованны лишь частично: чтобы что-то из чего-то выжать, нужно, чтобы было из чего выжимать; ирония заключается в том, что, скажем, успешные дата‑продукты пока сумели создать только сверхкрупные компании из потребсектора, в массе своей не очень рассчитывающие на монетизацию данных как актива.
Типичный пример — Walmart, крупнейший в США ритейлер, создавший спецподразделение Walmart Data Ventures, которое в 2021 году запустило платформу Scintilla. Платформа работает на данных о потребителях и их поведении. Уже в первый год функционирования выручка Scintilla ежеквартально росла на 80%, а пользовательская база, состоящая в основном из поставщиков Walmart, продолжает поступательно увеличиваться до сих пор — например, в 2024 году прирост количества пользователей составил 173%. Результаты впечатляющие, но, чтобы их получить, нужно все-таки быть Walmart’ом — сетью, в которой закупаются чуть менее чем все жители США.
Основные потенциальные направления домонетизации активов, связанных с технологиями, % ответивших
История ничему не учит
Отдельный сюжет корпоративных инвестиций в технологии и инноватику — покупка «технологий для эффективности компаний», причем в последние 30 лет технологии эти сводятся преимущественно к компьютерам, сетям, вычислительным мощностям и разнообразному ПО, мода на которое меняется в зависимости от того, что в очередной раз придумали вендоры.
Сами по себе закупки «технологий для компаний» стабильно растут на 8−10% в год, начиная с 2022 года; а в 2026 году, по оценкам аналитического агентства Gartner, сегмент цифровых решений для бизнеса вырастет на 15,2% — правда, в основном за счет роста цен на поддержание текущих решений и вложений в ИИ-решения.
Основные качественные изменения 2022−2025 годов касаются экономики процессов цифровизации/цифровой трансформации (ИИ не исключение). Главный тренд — переход к облачным технологиям и закупке почти всего «как сервиса» (XaaS), что, в свою очередь, привело к изменениям типов затрат (капзатраты — например, на вычислительные мощности — сменились затратами операционными; по оценкам Gartner, в 2025 году на последние приходилось 79% всех IT-бюджетов компаний).
Отдельный сюжет корпоративных инвестиций в технологии и инноватику — покупка «технологий для эффективности компаний», причем в последние 30 лет технологии эти сводятся преимущественно к компьютерам, сетям, вычислительным мощностям и разнообразному ПО, мода на которое меняется в зависимости от того, что в очередной раз придумали вендоры.
Сами по себе закупки «технологий для компаний» стабильно растут на 8−10% в год, начиная с 2022 года; а в 2026 году, по оценкам аналитического агентства Gartner, сегмент цифровых решений для бизнеса вырастет на 15,2% — правда, в основном за счет роста цен на поддержание текущих решений и вложений в ИИ-решения.
Основные качественные изменения 2022−2025 годов касаются экономики процессов цифровизации/цифровой трансформации (ИИ не исключение). Главный тренд — переход к облачным технологиям и закупке почти всего «как сервиса» (XaaS), что, в свою очередь, привело к изменениям типов затрат (капзатраты — например, на вычислительные мощности — сменились затратами операционными; по оценкам Gartner, в 2025 году на последние приходилось 79% всех IT-бюджетов компаний).
Прогноз глобальных затрат на IT, $ трлн
Что касается ситуации с внедрением ИИ/генИИ в компаниях, то она развивается по хорошо знакомой формуле «никогда такого не было — и вот опять».
Следите за руками.
Четыре-пять лет назад основной проблемой IT-подразделений и CIO были вопросы (и претензии) генеральных директоров и акционеров, связанные с тем, чтó цифровая трансформация сделала для оптимизации расходов, появления новых продуктов и пр. В частности, с проблемой конкретных, измеримых результатов в 2022 году сталкивались, по оценкам Gartner, до 80% цифровых трансформаторов — от них требовали если не роста прибыли, то хотя бы подтвержденного увеличения лояльности пользователей.
Претензии руководства были понятны: в 2022—2023 годах обещанных результатов в части роста выручки (за счет проектов цифровой трансформации) худо-бедно добивались порядка 30% компаний, а в части сокращения издержек — примерно четверть, подсчитали в McKinsey. В довесок к сомнительной эффективности инвестиций в цифровые решения половина компаний получила проблемы с «унаследованным ПО» (legacy softwear) и совместимостью его с новыми платформами/решениями, а также с бюджетами, уходившими на устаревшее, но критическое для бизнес-процессов программное обеспечение.
Закончилось все это предсказуемой усталостью корпораций от вендоров и от того, что вся «цифровая трансформация», по сути, оказалась игрой с нулевой суммой (как раньше СЭД, компьютеризация и пр.: если все внедрили всё, то не выиграл никто, кроме тех, кто продавал купленные решения). А еще компании начали вкладываться в собственное ПО и/или глубокую кастомизацию коробочных решений, поскольку это был единственный способ обеспечить хоть какую-то прибавку к конкурентоспособности… ну, и/или к марже.
Бюджеты цифровых трансформаторов, IT-подразделений и вендоров спас ИИ, который начали продавать всем и каждому как очередную волшебную таблетку. Но маркетинговые заклинания подозрительно напоминают лозунги всё тех же вендоров и цифровизаторов пяти-, 10- и даже 20‑летней давности: трансформация бизнес-процессов за счет цифровых решений («если оцифровать бардак, получится оцифрованный бардак; нужно всё менять»), увеличение производительности/сокращение издержек… в лозунги можно подставить что угодно, всё равно выяснится, что раньше это уже продавали.
Между тем в 2026 году эффективность внедрения ИИ — с точки зрения цифр и показателей — подозрительно напоминает эффективность «цифровой трансформации»: по результатам опроса PwC, о росте прибыли говорят 30% компаний, еще 26% заметили снижение затрат; при этом, что характерно, 56% компаний не получили ни того, ни другого, а у каждой пятой компании (22%) затраты после внедрения ИИ выросли.
Объясняются эти неудачи, кстати, так же однообразно, как и провалы «цифровых трансформаций»: проблема унаследованного ПО, некачественные данные, неграмотные команды, недостаточно заинтересованные СЕО, нехватка денег, консервативная корпоративная культура.
То есть главный вопрос — в том, когда именно ИИ (а также генИИ) примелькается настолько, что СЕО начнут задавать ИИзаторам и вендорам неудобные вопросы о ROI, а потом волевыми решениями резать бюджеты, лишать людей премий и выкидывать их за борт.
Потому что ожидания от разнообразных «трансформаций» остались прежними: снижение операционных расходов, увеличение операционной же маневренности и изменения в бизнес-моделях, а реальных эффектов от типового ИИ и mLLM пока не так много, как всем бы хотелось (за исключением разработки ПО и отдельных «тяжелых», дата-интенсивных решений класса предиктивного ТО или рекомендательных систем на маркетплейсах).
Впрочем, если отвлечься от ИИ с его хайпом и беспощадным маркетингом, можно заметить: промышленные компании продолжают последовательно работать над внедрением ряда оптимизационных технологий, в первую очередь робототехники. В среднем по миру «роботехнические» мощности в последние семь лет растут на 11% в год; львиную долю этого роста обеспечивают китайские компании. Например, в 2024 году каждый второй робот устанавливался в Китае: китайские компании закупили 295+ тыс. промроботов, после чего количество их в стране торжественно перевалило за 2 млн (43% от общемирового значения).
Следите за руками.
Четыре-пять лет назад основной проблемой IT-подразделений и CIO были вопросы (и претензии) генеральных директоров и акционеров, связанные с тем, чтó цифровая трансформация сделала для оптимизации расходов, появления новых продуктов и пр. В частности, с проблемой конкретных, измеримых результатов в 2022 году сталкивались, по оценкам Gartner, до 80% цифровых трансформаторов — от них требовали если не роста прибыли, то хотя бы подтвержденного увеличения лояльности пользователей.
Претензии руководства были понятны: в 2022—2023 годах обещанных результатов в части роста выручки (за счет проектов цифровой трансформации) худо-бедно добивались порядка 30% компаний, а в части сокращения издержек — примерно четверть, подсчитали в McKinsey. В довесок к сомнительной эффективности инвестиций в цифровые решения половина компаний получила проблемы с «унаследованным ПО» (legacy softwear) и совместимостью его с новыми платформами/решениями, а также с бюджетами, уходившими на устаревшее, но критическое для бизнес-процессов программное обеспечение.
Закончилось все это предсказуемой усталостью корпораций от вендоров и от того, что вся «цифровая трансформация», по сути, оказалась игрой с нулевой суммой (как раньше СЭД, компьютеризация и пр.: если все внедрили всё, то не выиграл никто, кроме тех, кто продавал купленные решения). А еще компании начали вкладываться в собственное ПО и/или глубокую кастомизацию коробочных решений, поскольку это был единственный способ обеспечить хоть какую-то прибавку к конкурентоспособности… ну, и/или к марже.
Бюджеты цифровых трансформаторов, IT-подразделений и вендоров спас ИИ, который начали продавать всем и каждому как очередную волшебную таблетку. Но маркетинговые заклинания подозрительно напоминают лозунги всё тех же вендоров и цифровизаторов пяти-, 10- и даже 20‑летней давности: трансформация бизнес-процессов за счет цифровых решений («если оцифровать бардак, получится оцифрованный бардак; нужно всё менять»), увеличение производительности/сокращение издержек… в лозунги можно подставить что угодно, всё равно выяснится, что раньше это уже продавали.
Между тем в 2026 году эффективность внедрения ИИ — с точки зрения цифр и показателей — подозрительно напоминает эффективность «цифровой трансформации»: по результатам опроса PwC, о росте прибыли говорят 30% компаний, еще 26% заметили снижение затрат; при этом, что характерно, 56% компаний не получили ни того, ни другого, а у каждой пятой компании (22%) затраты после внедрения ИИ выросли.
Объясняются эти неудачи, кстати, так же однообразно, как и провалы «цифровых трансформаций»: проблема унаследованного ПО, некачественные данные, неграмотные команды, недостаточно заинтересованные СЕО, нехватка денег, консервативная корпоративная культура.
То есть главный вопрос — в том, когда именно ИИ (а также генИИ) примелькается настолько, что СЕО начнут задавать ИИзаторам и вендорам неудобные вопросы о ROI, а потом волевыми решениями резать бюджеты, лишать людей премий и выкидывать их за борт.
Потому что ожидания от разнообразных «трансформаций» остались прежними: снижение операционных расходов, увеличение операционной же маневренности и изменения в бизнес-моделях, а реальных эффектов от типового ИИ и mLLM пока не так много, как всем бы хотелось (за исключением разработки ПО и отдельных «тяжелых», дата-интенсивных решений класса предиктивного ТО или рекомендательных систем на маркетплейсах).
Впрочем, если отвлечься от ИИ с его хайпом и беспощадным маркетингом, можно заметить: промышленные компании продолжают последовательно работать над внедрением ряда оптимизационных технологий, в первую очередь робототехники. В среднем по миру «роботехнические» мощности в последние семь лет растут на 11% в год; львиную долю этого роста обеспечивают китайские компании. Например, в 2024 году каждый второй робот устанавливался в Китае: китайские компании закупили 295+ тыс. промроботов, после чего количество их в стране торжественно перевалило за 2 млн (43% от общемирового значения).
На полях
Несмотря на некоторый продуктовый и технологический оптимизм (в особенности китайских высокотехнологичных корпораций), есть два нюанса, вместе с затянувшейся глобальной турбулентностью сильно усложняющих жизнь любым компаниям — претендентам на технологические новшества.
Во-первых, китайские компании, вкладывающие миллиарды долларов в R&D и новые технологии/продукты даже на фоне макроэкономической и политической нестабильности, имеют доступ к двум критическим ресурсам: а) огромному внутреннему рынку, далеко не исчерпавшему потенциал наращивания потребления, б) дешевым деньгам всех родов и видов, начиная с кредитов под проценты, совместимые с жизнью, и заканчивая прямыми и непрямыми государственными субсидиями.
На какие ресурсы могут опереться компании из других стран, не очень понятно — кроме очевидного варианта «в очередной раз попробовать разделить рынки развивающихся стран», но денег там не то чтобы много.
Во-вторых, барьеры для входа в новые/критические технологии становятся все выше и выше. И никакие рассказы о том, что ИИ-продукт или сервис может сделать каждый, потому что есть открытые модели, надо только всё допилить, никому ничем не помогают: рыночное счастье — не в коде, а в аппаратной базе. Это видно по объемам инвестиций в дата-центры, а также по вложениям компаний и государств в собственные мощности по производству электроники.
В таких условиях позволить себе как R&D, так и производство, и дистрибуцию принципиально новых хайтек-продуктов может лишь небольшое количество компаний, потому что у бедных не может быть стратегии, ни технологической, ни продуктовой, вообще никакой.
Что это означает с точки зрения долгосрочных перспектив, в том числе суверенно-технологических,— вопрос открытый.
Несмотря на некоторый продуктовый и технологический оптимизм (в особенности китайских высокотехнологичных корпораций), есть два нюанса, вместе с затянувшейся глобальной турбулентностью сильно усложняющих жизнь любым компаниям — претендентам на технологические новшества.
Во-первых, китайские компании, вкладывающие миллиарды долларов в R&D и новые технологии/продукты даже на фоне макроэкономической и политической нестабильности, имеют доступ к двум критическим ресурсам: а) огромному внутреннему рынку, далеко не исчерпавшему потенциал наращивания потребления, б) дешевым деньгам всех родов и видов, начиная с кредитов под проценты, совместимые с жизнью, и заканчивая прямыми и непрямыми государственными субсидиями.
На какие ресурсы могут опереться компании из других стран, не очень понятно — кроме очевидного варианта «в очередной раз попробовать разделить рынки развивающихся стран», но денег там не то чтобы много.
Во-вторых, барьеры для входа в новые/критические технологии становятся все выше и выше. И никакие рассказы о том, что ИИ-продукт или сервис может сделать каждый, потому что есть открытые модели, надо только всё допилить, никому ничем не помогают: рыночное счастье — не в коде, а в аппаратной базе. Это видно по объемам инвестиций в дата-центры, а также по вложениям компаний и государств в собственные мощности по производству электроники.
В таких условиях позволить себе как R&D, так и производство, и дистрибуцию принципиально новых хайтек-продуктов может лишь небольшое количество компаний, потому что у бедных не может быть стратегии, ни технологической, ни продуктовой, вообще никакой.
Что это означает с точки зрения долгосрочных перспектив, в том числе суверенно-технологических,— вопрос открытый.
Зоны, в которых акционеры ожидают от ИИ наибольшей результативности, % ответивших
Оценка уровня проникновения технологий в деятельность компаний, % ответивших СЕО
ДРУГИЕ МАТЕРИАЛЫ